Неточные совпадения
Будет, будет бандурист с седою по грудь бородою, а может, еще полный зрелого мужества, но белоголовый
старец, вещий духом, и
скажет он про них свое густое, могучее слово.
А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце пришлась ему пуля, но собрал старый весь дух свой и
сказал: «Не жаль расстаться с светом. Дай бог и всякому такой кончины! Пусть же славится до конца века Русская земля!» И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отошедшим
старцам, как умеют биться на Русской земле и, еще лучше того, как умеют умирать в ней за святую веру.
А увидим мы
Старца нищего —
Подадим ему
Мы копеечку:
«Не за нас молись, —
Скажем старому, —
Ты молись, старик,
За Еленушку,
За красавицу
Александровну...
Еще издали завидел я, у ворот стояли, опершись на длинные бамбуковые посохи, жители; между ними, с важной осанкой, с задумчивыми, серьезными лицами, в широких, простых, но чистых халатах с широким поясом, виделись — совестно и
сказать «старики», непременно
скажешь «
старцы», с длинными седыми бородами, с зачесанными кверху и собранными в пучок на маковке волосами.
—
Скажите, пожалуйста: эти добродетельные, мудрые
старцы — шпионы, картежники, пьяницы! Кто бы это подумал!
— Постойте, —
сказал старец, — я вам запою про одно давнее дело.
Старец этот, как я уже объяснил выше, был
старец Зосима; но надо бы здесь
сказать несколько слов и о том, что такое вообще «
старцы» в наших монастырях, и вот жаль, что чувствую себя на этой дороге не довольно компетентным и твердым.
Этого как бы трепещущего человека
старец Зосима весьма любил и во всю жизнь свою относился к нему с необыкновенным уважением, хотя, может быть, ни с кем во всю жизнь свою не
сказал менее слов, как с ним, несмотря на то, что когда-то многие годы провел в странствованиях с ним вдвоем по всей святой Руси.
— Видите ли, мы к этому
старцу по своему делу, — заметил строго Миусов, — мы, так
сказать, получили аудиенцию «у сего лица», а потому хоть и благодарны вам за дорогу, но вас уж не попросим входить вместе.
Иеромонахи, впрочем нисколько не изменившие своих физиономий, с серьезным вниманием следили, что
скажет старец, но, кажется, готовились уже встать, как Миусов.
— Нет, несправедливо, —
сказал старец.
Вот в это-то время и состоялось свидание, или, лучше
сказать, семейная сходка, всех членов этого нестройного семейства в келье
старца, имевшая чрезвычайное влияние на Алешу.
Скажите,
старец Зосима еще проживет до завтра, проживет?
— Постой, —
сказал старец и приблизил ухо свое прямо к ее губам. Женщина стала продолжать тихим шепотом, так что ничего почти нельзя было уловить. Она кончила скоро.
— Что ты, подожди оплакивать, — улыбнулся
старец, положив правую руку свою на его голову, — видишь, сижу и беседую, может, и двадцать лет еще проживу, как пожелала мне вчера та добрая, милая, из Вышегорья, с девочкой Лизаветой на руках. Помяни, Господи, и мать, и девочку Лизавету! (Он перекрестился.) Порфирий, дар-то ее снес, куда я
сказал?
— Я вам, господа, зато всю правду
скажу:
старец великий! простите, я последнее, о крещении-то Дидерота, сам сейчас присочинил, вот сию только минуточку, вот как рассказывал, а прежде никогда и в голову не приходило.
— Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, — заговорил вдруг
старец, и все разом к нему обратились, — ведь если бы теперь не было Христовой церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то есть кары настоящей, не механической, как они
сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.
Когда и кем насадилось оно и в нашем подгородном монастыре, не могу
сказать, но в нем уже считалось третье преемничество
старцев, и
старец Зосима был из них последним, но и он уже почти помирал от слабости и болезней, а заменить его даже и не знали кем.
Он даже хотел рискнуть предупредить
старца,
сказать ему что-нибудь об этих могущих прибыть лицах, но подумал и промолчал.
— И голова же был этот Жоржа, —
сказал представительный
старец с завитками.
— Что ж, дело доброе, —
сказал старец с моисеевыми завитками, очевидно подразумевая то, что Нехлюдов хочет отдать ее внаймы.
Вслед за июньскими баррикадами пали и типографские станки. Испуганные публицисты приумолкли. Один
старец Ламенне приподнялся мрачной тенью судьи, проклял — герцога Альбу Июньских дней — Каваньяка и его товарищей и мрачно
сказал народу: «А ты молчи, ты слишком беден, чтоб иметь право на слово!»
Известен своей духовностью был
старец Герман, о котором я еще
скажу.
Традиционный
старец не
сказал бы того, что говорит
старец Зосима: «Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его…
Вахрушка не
сказал главного: Михей Зотыч сам отправил его в Суслон, потому что ждал какого-то раскольничьего
старца, а Вахрушка, пожалуй, еще табачище свой запалит. Старику все это казалось обидным, и он с горя отправился к попу Макару, благо помочь подвернулась. В самый раз дело подошло: и попадье подсобить и водочки с помочанами выпить. Конечно, неприятно было встречаться с писарем, но ничего не поделаешь. Все равно от писаря никуда не уйдешь. Уж он на дне морском сыщет.
— Верно ваше слово, Марфа Михайловна, —
сказал Патап Максимыч и, обратясь к Сергею Андреичу, примолвил: — Ну их к бесам,
старцев шатунов да скитских матерей. Зачни про них говорить, как раз на грех наскочишь. Ей-Богу.
— Нарочно не говорил я, что араратские рассказывают про иерусалимского
старца и про христа и царя Максима, —
сказал Денисов. — Боялся запугать ее. Ты ведь говорил, что от этих сказаний возникло в ней охлаждение к вере. Если она будет на соборе, тоже ни слова об этом не
скажу. А надо, чтоб она была. Пускай не радеет, пускай ничего не говорит, оденется во что хочет… Шутка
сказать — миллион! Не надо его упускать, надо, чтоб она волей или неволей осталась у вас.
И
сказал неведомый
старец: «Почто всуе мятешися, человече, помышляя о тленных сокровищах?
Максим Комар первый уверовал, что иерусалимский
старец не прост человек, и за то
старец во всем доверился ему и
сказал, что много нового надо ввести у араратских, одно исправить, другое дополнить, третье отменить.
— Ты вчера изнемог, Егорушка, и не мог всего договорить, —
сказал Николай Александрыч. —
Скажи теперь, что говорил ты про иерусалимского
старца, в самом ли деле так было, как ты рассказывал, или это вроде сказаний про Данила Филиппыча да Ивана Тимофеича? Были ли сказанному тобой послухи и очевидцы, и что они за люди, и можно ли на слово верить им?
— Тебе-то, Ермило Матвеич, какое тут горе? —
сказал Самоквасов. — Ты не
старец, дом твой не обитель, тебя не тронут.
Скажу вам, возлюбленные, не свои речи, не слова человеческие, поведаю, что сам Бог говорит: «В последние дни излию от духа моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши, и юноши ваши видения узрят, и
старцы ваши сония увидят, и на рабов моих и на рабынь моих излию от духа моего, и будут пророчествовать…
Старец со старицей хотели было
сказать нищему, что несбыточно пророчество его, но убогий не стал говорить с ними…
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, —
сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы
старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
Вечером долго сидели за чайным столом. Шли разговоры веселые, велась беседа шутливая, задушевная. Зашла речь про скиты, и Патап Максимыч на свой конек попал — ни конца, ни краю не было его затейным рассказам про матерей, про белиц, про «леших пустынников», про бродячих и сидячих
старцев и про их похожденья с бабами да с девками. До упаду хохотал Сергей Андреич, слушая россказни крестного; молчала Аграфена Петровна, а Марфа Михайловна
сказала детям...
— Повечерие на отходе, — чуть не до земли кланяясь Патапу Максимычу,
сказал отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный
старец, с лукавыми, хитрыми и быстро, как мыши, бегающими по сторонам глазками. — Как угодно вам будет, гости дорогие, — в часовню прежде, аль на гостиный двор, аль к батюшке отцу Михаилу в келью? Получаса не пройдет, как он со службой управится.
И, показав град и домы,
сказал тот
старец пареньку: «Не своею волею, не своим обещаньем пришел ты в безмятежное наше жилище, потому и нельзя тебе с нами пребыти, изволь идти в мир».
— Сызмальства середь скитов живу, — продолжал Патап Максимыч, — сколько на своем веку перезнал я этих иноков да инокинь, ни единой путной души не видывал. Нашел было хорошего
старца, просто тебе
сказать — свят человек, — и тот мошенником оказался. Красноярского игумна, отца Михаила, знавал?
— Тебе бы того
старца напоить, накормить и всем упокоить, —
сказала она, — а пустых речей с ним не заводить… Да, друг, — немного помолчав,
сказала Манефа, обращаясь к Василью Борисычу, — недолго, недолго пожить нам в обителях!.. Запустеет свято место!..
Справили семипоклонный начáл,
старец Иосиф замолитвовал, мать Манефа поаминила… [
Сказала: «Аминь».] Все по своим местам сели.
Кто эти другие, не
сказал Патап Максимыч. Вертелся на губах отец Михаил, но как вспомнятся красноярские стерляди, почет, возданный в обители, молебный канон, баня липовая с калуфером — язык у Патапа Максимыча так и заморозит… «Возможно ль такого
старца к пролазу Якимке приравнивать, к бездельнику Дюкову? — думал Патап Максимыч. — Обошли, плуты, честнаго игумна… Да нет, постой, погоди — выведу я вас на свежую воду!..»
— Ноне там всех заковали: и
старцев и бельцов, всех в город угнали, — кто-то
сказал…
— Этак, пожалуй,
старцы нас и не пустят, подумают, опять разбойники нагрянули, —
сказал Патап Максимыч.
Наружность игумна тоже понравилась Патапу Максимычу. Еще не
сказав с ним ни слова, полюбил уж он
старца за порядки. Прежней досады как не бывало.
В этом
старце, давно пережившем свое время, было что-то детски тихое, трогательно — печальное. Нельзя
сказать того же о других представителях nobilitatis harnolusiensis, хотя и среди них попадались фигуры в своем роде довольно яркие.
Праздничный день. Екатерина Ивановна кончила свои длинные, томительные экзерсисы на рояле. Потом долго сидели в столовой и пили чай, и Иван Петрович рассказывал что-то смешное. Но вот звонок; нужно было идти в переднюю встречать какого-то гостя;
Старцев воспользовался минутой замешательства и
сказал Екатерине Ивановне шепотом, сильно волнуясь...
— Прекрасно! —
сказал и
Старцев, поддаваясь общему увлечению. — Вы где учились музыке? — спросил он у Екатерины Ивановны. — В консерватории?
— Нет, ты заметь! — наконец произносит он, опять изменяя «вы» на «ты», — заметь, как она это
сказала:"а вы, говорит, милый
старец, и до сих пор думаете, что Ева из Адамова ребра выскочила?"И из-за чего она меня огорошила? Из-за того только, что я осмелился выразиться, что с одной стороны история, а с другой стороны Священное писание… Ah, sapristi! Les gueuses! [А, черт возьми! Негодяйки! (франц.)]
— А
скажи, бабонька, много тогда брательники добра вывезли, когда ездили скиты зорить и
старца Кирилла зарезали?
Какая же им, стало быть, причина
старца тревожить, когда он от него, можно
сказать, и продовольствие и промысел свой получает за то только одно, чтоб не мешать ему душу спасать?